Четверг, 16.08.2018, 18:46
Приветствую Вас, Гость
Главная » Файлы » Молодая гвардия » Роман Фадеева "Молодая гвардия"

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
08.04.2018, 14:59

Эти несколько дней в Ворошиловграде она находилась в подчинении того человека, который свел ее с Иваном Федоровичем. И для этого человека было очень важно, что у Любки завязались такие отношения с немецким интендантским полковником и его адъютантом, и что она попала на квартиру, где ее принимают не за ту, кто она есть. Ей не пришлось изучать шифр, потому что он остался таким, каким она его узнала перед отъездом с курсов, но теперь она должна была взять радиопередатчик с собой, потому что из Ворошиловграда на нем очень трудно было работать. Этот человек учил ее, как менять места, чтобы ее не запеленговали. И сама она не должна была все время сидеть в Краснодоне, а наезжать в Ворошиловград и в другие пункты и не только поддерживать связи, какие у нее образовались, а завязывать новые среди офицеров - немцев, румын, итальянцев и венгерцев. Ей даже удалось договориться с хозяевами квартиры, где она жила, что она, приезжая в Ворошиловград, будет останавливаться у них, поскольку ей не понравились те квартиры, какие ей предлагали. Девочка, похожая на гриб-боровик, по-прежнему относилась к Любке с величайшим презрением, но мать этой девочки понимала, что Любка все-таки безобиднее, чем немецкие чины.

У Любки не было другого способа, как только опять воспользоваться попутной немецкой машиной. Но теперь она уже не поднимала руку перед легковыми машинами - наоборот, она была больше заинтересована в грузовике с солдатами. Солдаты были и подобрее и менее догадливы, а в чемодане среди ее барахла находилась теперь эта вещичка. В конце концов, она попала в санитарный фургон. Правда, в фургоне, кроме пяти-шести солдат-санитаров, оказались старший офицер медицинской службы и несколько младших. Но все они были немножко пьяны, а Любка давно убедилась, что пьяных офицеров легче обманывать, чем трезвых. Выяснилось, что они везут спирт во фронтовой госпиталь, много спирта в больших плоских банках. И Любка вдруг подумала, как хорошо было бы добыть у них побольше спирта, потому что спирт открывает любые замки и двери и на него можно приобрести все. Кончилось это тем, что она уговорила старшего офицера медицинской службы не гнать этот громадный тяжелый фургон среди ночи, а переночевать у хорошей знакомой в Краснодоне, куда она, Любка, едет на гастроли.

Она очень напугала мать, втащив в квартиру столько пьяных немецких офицеров и солдат. Немцы пили всю ночь, и Любке пришлось даже танцевать перед ними, поскольку она выдала себя за артистку. Она танцевала точно на острие бритвы, - и все-таки опять перехитрила их: она заигрывала одновременно и с офицерами и с нижними чинами, и нижние чины из ревности мешали офицерам ухаживать за Любкой, так что старший офицер медицинской службы даже ударил одного санитара сапогом в живот.

В то время, когда они так развлекались, Любка услышала вдруг донесшийся с улицы продолжительный полицейский свисток. Полицай свистел где-то возле клуба имени Горького, свистел изо всех сил, не выпуская свистка изо рта. Любка не сразу догадалась, что это сигнал тревоги, но свист все нарастал, приближаясь к дому. За окнами стремительно возник и так же внезапно исчез громкий топот ног, - человек пробежал вниз по улице к Малым Шанхайчикам, что лепились вдоль балки. А через некоторое время прогрохали за окном тяжелые сапоги полицая, свистевшего изо всех сил. Любка и те из немцев, кто еще мог двигаться, выбежали на крыльцо.

Ночь была тихая, темная, теплая. Удаляющийся пронзительный свист и пляшущий конус света от электрического фонаря обозначали трассу бегущего вниз по улице полицейского. И, словно в ответ ему, доносились свистки постовых с рынка и из-за пустыря за балкой - от жандармерии - и даже от второго железнодорожного переезда, который был далеко отсюда. Немецкие военные медики, покачиваясь оттого, что хмель растворил в них тот наиважнейший стержень, что поддерживает человека в вертикальном положении, некоторое время постояли на крыльце в глубоком молчании. Потом старший из офицеров послал санитара за электрическим фонарем и поводил струею света по палисаднику с заброшенными клумбами, остатками забора и переломанными кустами сирени. Потом он осветил фургон во дворе, и все вернулись в горницу.

Как раз в это время Олег, намного опередивший своего преследователя, увидел на пустыре за балкой вспышки фонарей полицейских, бежавших от жандармерии наперерез ему. Он тут же понял, что не скрыться ему в Малых Шанхайчиках: собаки, единственно только и сохранившиеся в этих местах из-за того, что никто из немцев не хотел жить в глиняных мазанках, - собаки выдадут Олега своим лаем. В то же мгновение, как он это сообразил, Олег свернул вправо в Восьмидомики и прижался к стенке ближайшего стандартного дома. Через минуту или две полицай прогрохотал своими чеботами мимо. Он пробежал так близко, что у Олега даже уши заложило от свиста. Олег выждал немного, потом, стараясь ничем не обнаружить себя, пошел задами той же улицы, по которой только что бежал, к холмам, откуда начал свой путь. Состояние возбуждения, поднявшегося до какого-то необузданного веселья, когда он обнаружил полицая на крыльце клуба, а потом бежал от него по улице, сменилось чувством тревоги.

Олег слышал свистки в районе рынка и жандармерии и второго переезда и понимал теперь, что его оплошность поставила в трудное и опасное положение не только его самого, но и Сережку с Валей, и Степу Сафонова с Тосей Мащенко. Это был первый их выход в свет с листовками, написанными Олегом и Ваней Земнуховым, первое мероприятие, по которому население должно было узнать о существовании Молодой гвардии. Сколько усилий пришлось потратить на то, чтобы отвести предложение Стаховича, который считал, что можно в одну ночь оклеить листовками весь город и сразу произвести впечатление. Олег, поближе узнавший Стаховича, уже не сомневался в искренности его побуждений, но как же он, Стахович, не понимал, что, чем больше людей вовлечено в дело, тем легче провалиться! И обидно было, что Сережа Тюленин, как всегда, тоже склонялся к мерам самым крайним. Но Туркенич и Ваня Земнухов поддержали предложение Олега расклеить листовки только в одном районе, а спустя несколько суток – в другом, а потом в третьем, чтобы всякий раз направлять внимание полиции по ложному следу. Олег предложил, чтобы ребята ходили обязательно парами – один достает листовку, другой мажет, и пока один наклеивает, другой прячет склянку, и чтобы ходили обязательно юноша с девушкой: если захватит полицай, можно объяснить прогулку в такой неурочный час мотивами любовными. Вместо мучного клейстера они решили употреблять жидкий мед. Клейстер надо было бы где-нибудь варить, и это само по себе могло дать наводящий след полиции, не говоря уже о том, что клейстер оставлял следы на одежде. Для клейстера, кроме того, нужны были кисти, посуда, которую неудобно носить, а мед можно было носить в маленьком пузырьке с затычкой и плескать помалу прямо из горлышка на обратную сторону листовки. Кроме расклеивания листовок по ночам Олег разработал очень несложный план распространения листовок среди бела дня в местах большого скопления народа – в кино, на базаре, возле биржи труда. Для первой ночной операции они избрали район шахты №1-бис с прилегающими к нему Восьмидомиками и рынком. Рынок достался Сереже и Вале, Восьмидомики – Степе Сафонову и Тосе. Район шахты №1-бис Олег взял на себя.

Ему, конечно, очень хотелось пойти с Ниной, но он сказал, что пойдет с Мариной, своей хорошенькой тетушкой. Туркенича решено было оставить дома, чтобы на этот первый случай, когда у ребят еще не было никакого опыта, каждая пара по окончании работы могла бы сразу доложить командиру, как все прошло. Однако, когда все разошлись, Олег невольно задумался: какое право имел он вовлекать в такое опасное дело мать трехлетнего ребенка, да не посоветовавшись с дядей Колей, отцом этого ребенка? Конечно, нехорошо было нарушать порядок, им же установленный, но Олегом владел уже такой мальчишеский азарт, что он решил пойти один. Под вечер, когда движение по городу еще было свободным, Олег, сунув несколько листовок во внутренний карман пиджака, а пузырек с медом в карман брюк, вышел из дому. Пройдя улицей, на которой жили Осьмухин и Земнухов, он достиг балки в том месте, где ее пересекала дорога к шахте №5. Это была та самая балка, которая в дальнейшем своем протяжении вправо отделяла Восьмидомики от пустыря с жандармерией. Здесь балка была совершенно не заселена. Олег свернул направо по балке и, не дойдя до Малых Шанхайчиков, одной из низинок, как бы вливавшихся в балку, выбрался в холмы. Они тянулись длинной перемежающейся грядой, по которой пролегало Ворошиловградское шоссе, и господствовали над всей этой частью города. Прячась среди холмов, Олег дошел почти до места пересечения Ворошиловградского шоссе с дорогой из центральной части города в Первомайку. Здесь он залег, дожидаясь темноты. Вглядываясь сквозь выгоревшие былки бурьяна, он хорошо видел и перекресток, и окраину Первомайки по ту сторону шоссе, и взорванную шахту №1-бис с громадным терриконом, и клуб имени Горького ниже по улице, где жила Люба Шевцова, и Восьмидомики, и пустырь со школой имени Ворошилова и жандармерией.

Непосредственно угрожавший Олегу полицейский пост находился на перекрестке дорог, - пост обслуживали два полицая. Один из них не покидал перекрестка и если разрешал себе прогуляться от скуки, то только вдоль шоссе. Другой же патрулировал по дороге от перекрестка к шахте №1-бис и дальше, к клубу имени Горького, вдоль по улице, на которой жила Люба Шевцова, до Малых Шанхайчиков. Соседний пост находился в районе рынка и тоже обслуживался двумя полицейскими, из которых один постоянно находился на территории базара, а другой патрулировал от базара до того пункта, где Малые Шанхайчики вливались в Большой Шанхай. Ночь спустилась черная, но такая тихая, что слышен был каждый шорох. Теперь Олег мог доверять только своему слуху. Ему предстояло наклеить несколько листовок у входа в шахту №1-бис и на клубе имени Горького. (Они решили не клеить листовки на жилые дома, чтобы не подводить жильцов.) Крадучись, Олег спустился с холмов к крайнему из стандартных домов. Здесь начиналась улица, где жила Люба Шевцова. Входная будка шахты №1-бис была как раз напротив Олега через площадь. Он слышал, как разговаривают патрульный и постовой. На мгновение он даже увидел их лица, склонившиеся к огоньку зажигалки. Надо было выждать, пока патрульный пойдет вниз по улице, иначе он мог застигнуть Олега на открытой площади. Но полицейские долго еще стояли, разговаривая вполголоса.

Наконец патрульный пошел, время от времени освещая себе путь электрическим фонарем: Олег стоял за домом и слышал шаги полицейского. Едва шаги отдалились, Олег вышел на улицу. Тяжелые шаги были все еще слышны. Патрульный по-прежнему освещал путь карманным фонарем, и Олег мог видеть, как он миновал клуб имени Горького. Наконец полицейского не стало видно: за домом Шевцовых начинался крутой спуск к балке. Только вспышки рассеянного отраженного света вдали говорили о том, что полицай по-прежнему время от времени освещает себе путь фонариком. Как и все большие шахты, взорванные во время отступления, шахта №1-бис не работала. Но по приказу лейтенанта Швейде на шахте была создана администрация из чинов немецкого горнорудного батальона. И часть рабочих, из числа не успевших или не смогших эвакуироваться, каждое утро приходила на работу "по восстановлению" – так называлась в официальных документах очистка захламленного двора: несколько десятков человек вяло слонялось по двору, перевозя с места на место в ручных деревянных тачках лом и мусор.

Теперь здесь было тихо и мрачно. Олег наклеил листовку на каменной стене, огораживавшей двор шахты, потом на входной будке и на доске объявлений поверх всяких извещений и приказов. Ему нельзя было долго оставаться здесь, не потому, что его мог заметить сторож – дед ночью крепко спал, а потому, что патрульный на обратном пути мог пройти рядом с шахтой и осветить будку. Но шагов патрульного не было слышно и свет фонарика не вспыхивал вдали: патрульный мог задержаться у Малых Шанхайчиков. Олег перешел площадь и спустился к зданию клуба. Это самое вместительное и самое неуютное и холодное здание в городе было совсем непригодно под жилье и теперь пустовало. Оно выходило фасадом на улицу, по которой с самого раннего утра люди шли на базар из Восьмидомиков, Первомайки и ближайших хуторов и по которой шло главное движение из города в сторону Ворошиловграда и в сторону Каменска.

Олег стал лепить листовки по фасаду и вдруг услышал шаги полицейского снизу, от балки. Олег обошел здание и спрятался с той стороны его. Шаги полицейского становились все слышнее. Но, как только полицейский, идя вверх по улице, поравнялся с зданием, шагов его не стало слышно. Олег застыл, ожидая, когда полицай минует клуб, стоял минуту, две, пять, но шагов не было слышно. А вдруг полицейский, проходя, осветил фасад клуба, заметил листовки и теперь остановился и читает? Конечно, он тут же начнет их соскабливать и обнаружит, что они только что наклеены. Тогда можно ожидать, что он обойдет со своим фонариком вокруг здания: ведь человеку, только что наклеившему листовки, некуда спрятаться, как только за этим зданием!..

Олег прислушивался, сдерживая дыхание, но слышал только толчки своего сердца. Его сильно подмывало отделиться от стены и бежать, но он понимал, что это может только повредить ему. Нет, единственный выход – проверить, куда же на самом деле девался полицейский! Олег высунулся из-за угла, – никаких подозрительных звуков. Придерживаясь стены, высоко подымая ступни ног и осторожно опуская их на землю, Олег тихо продвигался к улице. Несколько раз он останавливался и прислушивался, но все было тихо вокруг. Так дошел он до следующего угла здания и, придерживаясь одной рукой стены, а другой взявшись за угол, выглянул. Под рукой его внезапно обломился кусок старой, источенной дождями штукатурки и упал на землю, как показалось Олегу, со страшным грохотом. В это же самое мгновение Олег увидел над нижними ступеньками подъезда огонек сигаретки и понял, что полицейский просто присел отдохнуть и покурить. Огонек сигаретки тут же взметнулся вверх, на ступеньках произошел некий шум, а Олег, с силой оттолкнувшись от угла, побежал вниз по улице, к балке. Раздался резкий свисток, и на какие-то доли секунды Олег попал в конус света, но тотчас же вырвался из него несколькими рывками.

Справедливость требует сказать, что с момента возникновения этой непосредственной опасности Олег не совершил уже ни одного опрометчивого поступка. Он мог бы в одну минуту запутать полицейского в Восьмидомиках и спрятаться у Любки или у Иванцовых, но Олег не имел права подводить их. Он мог бы сделать вид, что бежит к рынку, а на самом деле очутиться в Шанхае, где бы его уже сам черт не достал. Но так можно было подвести Сережку и Валю. И Олег побежал к Малым Шанхайчикам. И вот теперь, когда обстоятельства заставили его все-таки свернуть в Восьмидомики, он не стал углубляться в этот район, чтобы не подводить Степу Сафонова и Тосю.

Он шел обратно в холмы, к перекрестку, где его мог перехватить постовой. Его снедала тревога за друзей и за возможную неудачу всей операции. И все-таки чувство мальчишеского озорства вновь овладело им, когда он услышал неистовый собачий лай в Малых Шанхайчиках. Он представил себе, как сошлись вместе преследовавший его патрульный и полицай из жандармерии и как они обсуждают исчезновение неизвестного и обшаривают вокруг местность своими фонариками. На рынке уже не свистели. С вершины холма, где снова очутился Олег, он видел по вспышкам фонарей, что полицейские, бежавшие ему наперерез, возвращаются обратно через пустырь в жандармерию, а патрульный, его преследователь, стоит в дальнем конце улицы и освещает какой-то дом. Заметил ли полицай листовки, наклеенные на здании клуба?..

Нет, конечно, не заметил! Иначе он не сидел и не курил бы так на ступеньке подъезда. Сейчас бы они перевернули все Восьмидомики, ища его, Олега! На душе у него стало легко. Еще не светало, когда Олег тихо-тихо стукнул три раза в ставню, в окно Туркеничу, как было условлено.

Туркенич чуть слышно приоткрыл входную дверь. Они на цыпочках прошли через кухню и горницу со спящими людьми в комнатку, где Ваня жил один. Коптилка стояла высоко на шкафчике. Видно было, что Ваня еще не ложился. Он не выразил никакой радости при виде Олега, лицо его было сурово и бледно.

– П-попался кто-нибудь? - сильно заикаясь и тоже бледнея, спросил Олег.

– Нет, теперь все целы, – сказал Туркенич, избегая встречаться с ним глазами. – Садись... – Он указал Олегу на табуретку, а сам сел на сбитую постель: как видно, он всю ночь то ходил по комнатке, то садился на эту постель.

– И как? Удачно? – спросил Олег.

– Удачно, – не глядя на него, говорил Туркенич. – Они у меня все здесь сошлись – и Сережа, и Валя, и Степа, и Тося... Ты, значит, один ходил? – Туркенич поднял на Олега глаза и опять опустил.

– К-как ты узнал? – спросил Олег с мальчишеским виноватым выражением.

– Беспокоились о тебе, – уклончиво сказал Ваня, – потом я уж не вытерпел, пошел к Николаю Николаевичу, смотрю – Марина дома... Все ребята хотели тебя здесь дожидаться, да я отговорил. Если, говорю, он попался, хуже будет, если и нас застукают здесь среди ночи всей компанией. А завтра сам знаешь, какой тяжелый день для ребят, – опять базар, биржа...

Олег с растущим в нем чувством вины, причины которой он не вполне сознавал, бегло рассказал, как он поторопился перейти от шахты к клубу, и что произошло у клуба. Все-таки он оживился, вспоминая все обстоятельства дела.

– Ну, потом, когда уже все обошлось, я, извини, немножко созорничал да на обратном пути еще две листовки пришлепал на школе имени Ворошилова...

Он глядел на Туркенича с широкой улыбкой. Туркенич, молча слушавший его, встал, сунул руки в карманы и некоторое время сверху вниз смотрел на сидевшего на табуретке Олега.

– Вот что я скажу тебе, только ты не серчай... – сказал Туркенич своим тихим голосом. – Это в первый и в последний раз ты ходил на такое дело. Понятно?..

– Не п-понятно, - сказал Олег. – Дело удалось, а без шероховатостей дела не бывает. Это не п-прогулка, это борьба, где есть и п-противник!..

– Дело не в противнике, – сказал Туркенич, – а нельзя быть мальчишкой, ни тебе, ни мне нельзя. Да, да, я хоть постарше, а я и к себе это отношу. Я тебя уважаю, ты это знаешь, потому я с тобой так и говорю. Ты парень хороший, крепкий, и знаний у тебя, наверно, больше, чем у меня, а ты – мальчишка... Ведь я едва ребят уговорил, чтобы они не пошли на помощь к тебе. Уговаривал, а чуть сам не пошел, – сказал Туркенич с усмешкой. – Может быть, ты думаешь, это мы только из-за тебя все пятеро здесь переживали? Нет, мы за все дело переживали. Пора, брат, привыкнуть, что ты уже не ты, а я уже не я... Я себя всю ночь корил, что отпустил тебя. Разве мы можем теперь рисковать собой без нужды, по пустякам? Нет, брат, не имеем права! И ты уж меня извини, я это решением штаба проведу. То есть запрещение и тебе и мне участвовать в операциях без специального на то указания.

Олег с детским выражением молча, серьезно смотрел на него. Туркенич смягчился.

– Я, брат, не оговорился, что у тебя, может быть, знаний больше, чем у меня, – сказал он с некоторой виноватостью в голосе. – Это от воспитания зависит. Я свое детство все на улице пробегал босиком, как Сережка, и хоть учился, а настоящие знания стали приходить ко мне уже взрослому. У тебя, знаешь, все-таки мать учительница, и отчим у тебя человек был политически воспитанный, а мои старики, сам знаешь... – И Туркенич с добрым выражением указал лицом на дверь в горницу. – Вот эти твои знания самое время пришло в настоящее дело пустить, понимаешь? А полицаев дразнить – это, брат, мелко плавать. Не этого от тебя и ребята ждут. А уж если говорить всерьез... – Туркенич многозначительно указал большим пальцем куда-то высоко за спину, – так эти люди, знаешь, как на тебя надеются!..

– Ох, и х-хорош же ты парень, Ваня! – с удивлением сказал Олег, весело глядя на него. – И ты прав, ох, как ты п-прав! – сказал он и покрутил головой. – Что ж, проводи через штаб, коли так...

Они засмеялись.

– Все ж таки надо поздравить тебя с удачей, я и забыл... – Туркенич протянул ему руку. Олег попал домой уже с рассветом. И как раз в это время Любка, собиравшаяся к нему в гости, выпроваживала своих немцев. Она не спала всю ночь и все-таки не могла не рассмеяться, глядя, как фургон, полный пьяных немцев и руководимый пьяным шофером, выделывал по улице замысловатые загогулины. Мать все корила Любку на чем свет стоит, но дочь показала ей четыре большие банки спирта, которые она успела ночью стащить с машины. И мать, хоть и была простая женщина, поняла, что Любка поступила с каким-то своим расчетом.

Категория: Роман Фадеева "Молодая гвардия" | Добавил: ezam
Просмотров: 56 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]