Пятница, 20.04.2018, 17:11
Приветствую Вас, Гость
Главная » Файлы » Молодая гвардия » Роман Фадеева "Молодая гвардия"

Глава Двадцать Вторая
02.12.2017, 17:17

Итак, Филипп Петрович Лютиков исчез и появился уже в новом качестве. Что происходило с ним за это время? Мы помним, что он был выделен для подпольной работы еще прошлой осенью. Тогда Филипп Петрович скрыл это от жены и очень доволен был своей предусмотрительностью: угроза оккупации отодвинулась. Но Филипп Петрович помнил об этом, помнил всегда. Да и Иван Федорович Проценко, человек предусмотрительный, поддерживал его в состоянии этой постоянной душевной готовности: - Кто его знае, як воно там буде! А наше с тобой дело пионерское: "Будь готов!" - "Всегда готов!"... Из людей, выделенных прошлой осенью, так же нерушимо оставалась на своем посту Полина Георгиевна Соколова, домашняя хозяйка, беспартийная, известная в городе как активистка по работе среди женщин. Лютикова, депутата городского Совета, слишком хорошо знали все жители Краснодона, - в условиях подполья он был бы скован и в передвижениях и в связях с людьми. Полина Георгиевна должна была стать его глазами, руками, ногами, - она была выделена как его связная. С того момента, как Соколова дала согласие остаться на этой работе, она, по совету Лютикова, вовсе отошла от общественной деятельности. Среди женщин, ее подруг, это вызвало сначала недоумение, потом нарекания: почему в такое трудное для родины время женщина, всегда такая деятельная, отошла от общественной работы? Но в конце концов ее ведь никто не назначал, не выдвигал, она работала добровольно, пока ей это нравилось. Мало ли что случается с людьми? Вот взял человек и ушел целиком в свое домашнее. А может быть, трудности жизни в дни войны толкнули его на это? И постепенно все забыли Полину Георгиевну. Она купила корову, - купила на медные деньги, по случаю, у какой-то эвакуировавшейся на восток семьи, - и начала ходить по людям, торговать молоком. Не так уж много молока требовалось семье Филиппа Петровича, жили они втроем: жена, Евдокия Федотовна, дочка двенадцати лет, Рая, да сам он, Филипп Петрович. Но у хозяйки, Пелагеи Ильиничны, было трое детишек, старая мать жила при ней, - и хозяйка тоже стала брать молоко у Полины Георгиевны. И все соседи привыкли к тому, что каждое утро, едва забрезжит свет, женщина с добрым русским лицом, скромно одетая, повязанная по-деревенски белым платком, неторопливо подходит к домику Пелагеи Ильиничны, сама отворяет калитку, просунув между планок длинные тонкие пальцы, чтобы повернуть вертушку, и тихо стучит в оконце у крыльца. Дверь отворяла встававшая раньше других мать Пелагеи Ильиничны. Соколова приветливо здоровалась, входила в домик, а через некоторое время выходила с пустым бидоном. Семья Лютикова жила в этом доме уже много лет. Жена Лютикова, Евдокия Федотовна, дружила с Пелагеей Ильиничной. Девочки-однолетки, Рая и старшая дочь хозяйки Лиза, учились в одной школе, в одном классе. Муж хозяйки, с первого дня войны находившийся на фронте, был моложе Филиппа Петровича лет на пятнадцать, - столярный мастер, младший офицер запаса, артиллерист, он, считая себя воспитанником Филиппа Петровича, относился к нему, как ученик к учителю. Еще той осенью Филипп Петрович выяснил, что Пелагея Ильинична с ее большим семейством без мужа не решится оставить хозяйство и покинуть город, если придут немцы. И именно тогда у Филиппа Петровича возникла мысль - отправить в случае необходимости свою семью на восток, а самому остаться на старой квартире. Хозяйка его, Пелагея Ильинична, была из тех простых, честных и чистых женщин, которыми так богат наш народ. Филипп Петрович знал, что она его ни о чем не спросит, а даже нарочно сделает вид, будто и знать ничего не знает. Этак спокойнее и удобнее ее совести: никаких обязательств не давала - значит, и спроса нет. А молчать она будет и

спрячет его, и даже под пытками не выдаст, - из глубокой веры в человека, из сочувствия делам его и просто по доброте и жалостливости женского сердца. И квартира ее была удобна Филиппу Петровичу. Домик Пелагеи Ильиничны был одним из тех первых деревянных домиков, что пристроились к одиноко стоявшей здесь когда-то хибарке шахтера Чурилина, - весь этот район так и назывался до сих пор "Чурилино". Позади домика начиналась далеко уходящая в степь балка - тоже "Чурилинская". Район этот все еще считался глухим, - он и был глухим. В тот грозный час июля, когда пришлось все-таки Филиппу Петровичу объявиться жене, Евдокия Федотовна заплакала, сказала ему: - Ты старый, больной... Пойди в райком, поговори, - тебя ведь отпустят... Уедем в Кузбасс, - вдруг сказала она, и в глазах ее появилось то знакомое ему выражение, которое возникало, когда жена вспоминала о молодых годах, о хороших людях, о чем-нибудь близком сердцу. В Кузбасс эвакуированы были в дни войны многие донецкие шахтеры с семьями, среди них были друзья Филиппа Петровича, подруги его жены с детских лет. - Уедем в Кузбасс! - сказала она так, будто сейчас в Кузбассе им может быть так же хорошо, как было когда-то здесь, на родине, когда оба они были юны. Бедная женщина, - будто она не знала своего Филиппа Петровича! - Не говори мне больше об этом. Вопрос решен, - сказал он, так строго глядя в молящие глаза ее, что ясно было: не потерпит он ни ее просьб, ни слез. - А вам здесь оставаться нельзя: мешать мне будете. И душа моя изболится, глядючи на вас... - И он поцеловал жену и долго не отпускал от сердца любимицу свою, единственную дочку. Как и многие семьи, семья его выехала слишком поздно и вернулась, даже не достигнув Донца. Но Филипп Петрович так и не разрешил жене и дочери остаться вместе с ним: он устроил их на хуторе, подальше от города. В течение трех недель, изменивших положение на фронте в пользу немецких армий, в областном комитете партии и в Краснодонском райкоме шла деятельная работа по пополнению подпольных организаций и партизанских отрядов новыми людьми. В распоряжение Лютикова тоже поступила большая группа руководящих работников Краснодонского и других районов. В тот памятный день, когда Филипп Петрович простился с Проценко, он вернулся домой как обычно, - это был час, когда он возвращался из мастерских. Дети играли на улице, старуха спряталась от жары в полутемной комнате с закрытыми ставенками. Пелагея Ильинична сидела на кухне, положив одна на другую загорелые жилистые руки. Такая глубокая дума была в ее еще не старом миловидном лице, что даже приход Филиппа Петровича не сразу привел ее в чувство: некоторое время она смотрела на него и не видела его. - Сколько лет живу у вас, а первый раз вижу, чтобы вы этак сидели, не хлопотали, - сказал Филипп Петрович. - Загрустили? Не грустите. Она молча приподняла жилистую руку и снова положила ее на другую. Филипп Петрович некоторое время постоял перед хозяйкой, потом тяжелой и медленной походкой прошел в горницы. Через некоторое время он вернулся уже без кепки, без галстука, в туфлях, но все в том же новом черном пиджаке поверх белой, с отложным воротничком рубашки. Большой зеленой расческой он расчесывал на ходу свои густые, с неровной проседью волосы. - Вот что я хочу спросить у вас, Пелагея Ильинична, - сказал он, быстро разобрав все той же расческой свои короткие колючие усы на две стороны. - С того самого дня, как приняли меня в партию, - в двадцать четвертом году, по ленинскому призыву, - выписываю я нашу газету "Правду". И все номера сохранил. По работе она мне бывала очень нужна: доклады я делал, кружки политические вел... Сундук тот, что у меня в горнице, вы, может быть, думали, он у меня с барахлом? А это у меня газеты, - сказал Филипп Петрович и улыбнулся. Он улыбался не часто, и, может быть, поэтому улыбка сразу меняла лицо его, придавая лицу несвойственное выражение мягкости. - Что ж мне

теперь с ними делать? Семнадцать лет собирал. Жечь жалко... - И он вопросительно посмотрел на Пелагею Ильиничну. Некоторое время оба они молчали. - Где ж бы их спрятать? - спросила Пелагея Ильинична как бы самое себя. - Их можно закопать. Ночью можно вырыть яму на огороде и прямо так, в сундуке, и закопать, - сказала она, не глядя на Лютикова. - А если понадобятся? Могут понадобиться, - сказал Филипп Петрович. Как он и предполагал, Пелагея Ильинична не спросила, зачем ему могут понадобиться советские газеты при немцах, даже лицо ее не изменило постороннего выражения. Она опять помолчала, потом спросила: - Вы, Филипп Петрович, так давно у нас живете, ко всему присмотрелись, а я у вас спрошу: если бы вы зашли к нам в дом, зашли нарочно что-нибудь найти, заметили бы вы у нас на кухне что-нибудь такое особенное? Филипп Петрович очень серьезно и внимательно оглядел кухню: маленькая опрятная кухонька в маленьком провинциальном домике. Как человек мастеровой, Филипп Петрович обратил внимание только на то, что деревянный крашеный пол сбит не из продольных половиц, а из широких, плотных, коротких досок, положенных в ряд от одной поддерживающей балки до другой и пригнанных встык. Человек, строивший дом, был хороший хозяин. Такой добротный пол был сделан для прочности, - чтобы не прогибался под тяжестью русской печки, чтобы дольше сохранялся от гниения в таком помещении, где много сорят, а потому чаще моют. - Ничего такого не вижу, Пелагея Ильинична, - сказал Лютиков. - Здесь старый погреб под кухней... - Пелагея Ильинична привстала с табурета, нагнулась и пощупала едва заметное темное пятнышко на одной из половиц. - Вот здесь кольцо было. Там и лестничка есть... - Можно посмотреть? - спросил Филипп Петрович. Пелагея Ильинична закинула крючок на дверь и достала из-под печки топор. Однако Филипп Петрович отказался воспользоваться им, чтобы не сделать на полу метины. Они вооружились - Лютиков кухонным ножом, а она обыкновенным столовым - и аккуратно прочистили забитые слежавшимся сором щели по прямоугольнику влаза. Наконец они с трудом приподняли сбитые вместе три короткие тяжелые половицы. В погреб вела лестничка в четыре ступеньки. Филипп Петрович спустился, зажег спичку; в погребе было сухо. Сейчас даже трудно было предусмотреть, насколько полезен ему будет этот удивительный погребок! Филипп Петрович поднялся по ступенькам в кухню и бережно прикрыл влаз. - Вы уж на меня не серчайте, у меня еще вопрос к вам, - сказал он. - Я, конечно, потом устроюсь, немцы меня не тронут. А в первые дни, как придут, боюсь, чтоб они меня сгоряча не убили. Так я в случае чего - сюда, - и он указал пальцем в пол. - А если ко мне солдаты на постой? - К вам не поставят: Чурилино... - А я человек не гордый, посижу там... Да вы не смущайтесь, - сказал Филипп Петрович, сам немножко смущенный безразличным выражением лица Пелагеи Ильиничны. - Я не смущаюсь, мое дело маленькое... - Если немцы спросят, где, мол, такой Лютиков, говорите: здесь живет, ушел в деревню продукты покупать и обязательно вернется... А прятаться мне Лиза и Петька помогут. Я буду их днем на дежурство ставить, - сказал Филипп Петрович и улыбнулся. Пелагея Ильинична покосилась на него и вдруг по-молодому качнула головой и засмеялась. Такой строгий на вид, Филипп Петрович был прирожденным воспитателем, знал и любил детей и умел их привораживать. Дети льнули к нему. Он держался с ними, как со взрослыми. Он был мастер на все руки, мог на их глазах сделать почти все - от игрушки до предмета, полезного в хозяйстве, - я сделать из ничего. В народе таких зовут "умельцами".

Он не делал различия между хозяйскими детьми в своей дочкой ни в чем, и все ребята в доме с радостью выполняли любое его поручение, стоило ему пальцем двинуть. - Ты их лучше себе возьми, дядя Филипп, так ты их приучил, - они тебя больше, чем родного отца, признают! - говорил, бывало, муж Пелагеи Ильиничны. - Пойдете к дяде Филиппу навсегда жить? - спрашивал он, сердито поглядывая на детей. - Не пойдем! - хором кричали они, облепив, однако, дядю Филиппа со всех сторон и прижимаясь к нему. В разных областях деятельности можно встретить много самых различных характеров партийного руководителя с той или иной особенно заметной, бросающейся в глаза чертой. Среди них едва ли не самым распространенным является тип партийного работника-воспитателя. Здесь речь идет не только и даже не столько о работниках, основной деятельностью которых является собственно партийное воспитание, политическое просвещение, а именно о типе партийного работника-воспитателя, в какой бы области он ни работал, - в области хозяйственной, военной, административной или культурной. Именно к такому типу работника-воспитателя принадлежал Филипп Петрович Лютиков. Он не только любил и считал нужным воспитывать людей, это было для него естественной потребностью и необходимостью, это было его второй натурой - учить и воспитывать, передавать свои знания, свой опыт. Правда, это придавало многим его высказываниям характер как бы поучения. Но поучения Лютикова не были назойливо- дидактическими, навязчивыми, они были плодом его труда и размышлений и именно так и воспринимались людьми. Особенностью Лютикова, как и вообще этого типа руководителей, было неразрывное сочетание слова и дела. Умение претворять всякое слово в дело, сплотить совсем разных людей именно вокруг данного дела и вдохновить их смыслом этого дела и было той главной чертой, которая превращала Филиппа Петровича Лютикова в воспитателя совершенно нового типа. Он был хорошим воспитателем именно потому, что был человеком- организатором, человеком - хозяином жизни. Его поучения не оставляли равнодушным, а тем более не отталкивали, они привлекали сердца, а особенно сердца людей молодых, потому что молодежь тем сильней воспламеняется мыслью, чем больше мысль подкреплена силой примера. Иногда ему достаточно было только слово сказать или даже просто посмотреть. От природы он был немногословен, скорее даже молчалив. На первый взгляд как будто медлительный, - иным даже казалось, тяжелый на подъем, - он на самом деле находился всегда в состоянии спокойной, разумной, ясно организованной деятельности. Все свободное от производства время он так умело распределял между общественной деятельностью, физическим трудом, чтением, забавой, что всегда все успевал. В общении с людьми Филипп Петрович был ровен, не выходил из себя, в беседе умел помолчать, послушать человека - качество, очень редкое в людях. Поэтому он слыл за хорошего собеседника, человека душевного: многие люди делились с ним такими общественными и личными делами, о каких никогда бы не решились поговорить даже с близкими. При всем том он вовсе не был то, что называется добрым человеком, а тем более мягким человеком. Он был неподкупен, строг и, если нужно, беспощаден. Одни люди уважали, другие любили его, а были и такие, что боялись. Вернее сказать, всем людям, общавшимся с ним, включая жену и друзей, были свойственны, в зависимости от характера человека, все эти чувства к нему, только в одних преобладало одно, в других - другое, а в третьих - третье. Если делить людей по возрасту, то можно сказать, что взрослые люди и уважали, и любили, и боялись его, молодежь любила и уважала, а дети просто любили. Вот почему Пелагея Ильинична засмеялась, когда Филипп Петрович сказал: "Лиза и Петька помогут мне". И правда, все первые дни после прихода немцев, пока Филипп Петрович прятался, дети

дежурили по очереди на улице и охраняли его. Ему повезло. Никто из немецких солдат не поселился у Пелагеи Ильиничны: в городе даже по соседству можно было найти дома попросторней, получше. Пугала немцев балка за домом: боялись партизан. Немецкие солдаты, правда, заходили иногда посмотреть квартиру и прихватить, что плохо лежит. Филипп Петрович всякий раз прятался под полом на кухне. Но никто не справлялся о нем. Каждое утро, как всегда, приходила Полина Георгиевна, скромная, тихая, повязанная по-деревенски белым чистым платком, отливала молоко в два глиняных кувшина и проходила со своим бидоном к Филиппу Петровичу. Пока она находилась у него, Пелагея Ильинична и ее мать оставались на кухне. Дети еще спали. Полина Георгиевна выходила от Лютикова и некоторое время задерживалась еще на кухне поболтать с женщинами. Так прошла неделя, а может быть, немного больше. Однажды Полина Георгиевна, прежде чем передать Лютикову уличные новости, тихо сказала: - На работу зовут вас, Филипп Петрович... Он вдруг весь изменился: выражение спокойствия и равнодушия, медлительность движений, иногда почти неподвижность, - все это, напущенное на себя Филиппом Петровичем, пока он жил здесь невидимый, слетело с него в одно мгновение. Мощным, львиным броском он подскочил к двери и выглянул в соседнюю горницу. Там, как всегда, никого не было. - Всех зовут? - спросил он. - Всех... - Николай Петрович? - Он... - А был он?.. - пытливо вглядываясь в глаза Соколовой, спросил Филипп Петрович. Ему не нужно было пояснять Полине Георгиевне, где был Бараков, - все это она знала, все это было уже раньше условлено между нею и Филиппом Петровичем. - Был, - сказала она чуть слышно. Филипп Петрович не стал суетлив, не повысил голоса, - нет, но все его большое, тяжелое тело, оплывшее книзу лицо, глаза и голос его - все это налилось энергией, будто в нем какая-то туго скрученная спираль развертывалась. Он сунул два плотных, негнущихся и в то же время точных пальца мастерового в наружный карманчик пиджака, вынул крохотный, мелко исписанный лоскуточек бумажки и подал Полине Георгиевне. - К завтрему, к утру... И побольше! Полина Георгиевна мгновенно спрятала листочек у себя на груди. - Немного обождите в столовой. Сейчас я вам хозяев пришлю... Пелагея Ильинична и мать ее вошли в соседнюю горлицу, куда перешла и Полина Георгиевна со своим бидоном. Они стоя обменивались уличными новостями. Потом Филипп Петрович окликнул Соколову из кухни, и она вышла к нему. Он держал в руке свернутую пачку газет. На лице Полины Георгиевны выразилось удивление: это были сложенные вчетверо и свернутые в толстую трубку номера газеты "Правда". - В бидон, - сказал Филипп Петрович. - Пусть клеят там же, на самых видных местах. У Полины Георгиевны даже сердце забилось: как ни невероятно это было, ей показалось в первое мгновение, что Филипп Петрович получил свежую "Правду". Полина Георгиевна не утерпела и, прежде чем засунуть сверток в бидон, взглянула на число. - Старые, - сказала она, не в силах скрыть разочарование. - Не старые. Большевистская правда не стареет, - сказал Лютиков. Она быстро перебрала несколько номеров. В большинстве это были праздничные номера за разные годы, с портретами Ленина и Сталина. Замысел Лютикова стал ясен ей. Она туже свернула газеты в трубку и сунула в бидон. - Чтобы не забыть, - сказал Филипп Петрович: - Пусть Остапчук тоже выходит на

работу. Завтра... Полина Георгиевна молча кивнула головой. Она не знала, что Остапчук - это Матвей Шульга, и не знала, где он скрывается, - она знала только квартиру, где нужно было передать распоряжение Лютикова: на эту квартиру она тоже носила молоко. - Спасибо. Bсe... - Филипп Петрович подал ей свою большую руку и вернулся в комнату. Он тяжело опустился на стул, уперся ладонями с растопыренными пальцами в колени и посидел так некоторое время. Взглянул на часы: они показывали начало восьмого. Медленными, спокойными движениями он снял поношенную рубашку, достал белую, свежую, повязал галстук, причесал волосы, поседевшие особенно на висках и спереди, надел пиджак и вышел на кухню, где после ухода Полины Георгиевны снова хлопотали Пелагея Ильинична и ее мать. - Что ж, Пелагея Ильинична, дайте мне того молочка, из-под бешеной коровки, и хлебца, коли есть. На работу пойду, - сказал он. Минут через десять, аккуратно и чисто одетый, в черной кепке, он обычной дорогой, ни от кого не таясь, шагал по улицам города в направлении к Центральным мастерским треста "Краснодонуголь",

Категория: Роман Фадеева "Молодая гвардия" | Добавил: Камина999
Просмотров: 69 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]