Воскресенье, 21.01.2018, 07:46
Приветствую Вас, Гость
Главная » Файлы » Молодая гвардия » Роман Фадеева "Молодая гвардия"

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
24.12.2017, 23:16

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Жора Арутюнянц, вернувшись из неудачной эвакуации, сразу вступил в откровенные дружеские отношения с Володей и Толей Орловым. Только с Люсей Осьмухиной отношения у него сложились напряженно-официальные. Жора жил в маленьком домике на выселках, немцы не жаловали этих мест, и друзья большей частью встречались у Жоры Арутюнянца.

На другой день после того, как Володя получил от Лютикова задание разведать, в каком положении находятся шрифты, все трое сошлись у Жоры Арутюнянца, у которого была совсем крохотная, такая, что едва умещались кровать и письменный столик, но все же отдельная комнатка. И здесь их застал вернувшийся с хутора Нижне-Александровского Ваня Земнухов. Ваня еще больше похудел, одежда его износилась, он был весь в пыли, – он еще не заходил домой. Но он был в очень приподнятом, деятельном настроении.

– Есть у тебя возможность еще раз повидаться с этим человеком? – спросил он Володю.

– А зачем?

– А затем, что надо попросить у него разрешения сразу же привлечь в нашу группу Олега Кошевого.

– Он сказал, что в нашу группу не надо пока что никого привлекать, а надо только подобрать ребят подходящих.

– Я и говорю, что надо спросить разрешения, – сказал Ваня. – Не мог ли бы ты встретиться с этим человеком сегодня, – скажем, до вечера?

– Не понимаю, зачем такая спешка? – сказал Володя, несколько обиженный.

– А вот зачем… Во-первых, Олег – настоящий парень, во-вторых, он мой лучший друг, – значит, парень надежный. В-третьих, он лучше Жоры знает ребят из школы Горького с седьмого по девятый, а ведь их-то больше всего осталось в городе…

Жора быстро вскинул на Володю свои черные огненные глаза и сказал:

– Вернувшись после неудачной эвакуации, я дал тебе полную характеристику Олега. Следует также учесть, что он живет возле самого парка и лучше всех сможет помочь в выполнении полученного нами задания…

Благодаря особенности Жоры облекать мысль в правильные фразы, она приобретала характер настолько официальный, что походила уже на директиву. Володя заколебался. Но все же он не мог уступить, помня, о чем предупреждал его Лютиков.

– Хорошо, – сказал Ваня, – я могу привести тебе еще один довод, но только с глазу на глаз. Вы не обидитесь? – Он с улыбкой, одновременно мужественной и застенчивой, обернулся к Жоре и Толе Орлову и поправил очки на носу.

– В условиях конспирации не может и не должно быть никаких личных обид, над всем должна преобладать целесообразность, – сказал Жора и вышел из комнаты вместе с Толей Орловым.

– Я докажу, что доверяю тебе больше, чем ты мне, – сказал Ваня с улыбкой, которая утратила выражение застенчивости и была теперь только мужественной улыбкой человека решительного и смелого, каким на деле и был Ваня Земнухов. – Тебе Жора Арутюнянц рассказывал, что вместе с нами вернулся Валько?

– Рассказывал.

– А ты не сказал об этом тому товарищу?

– Нет…

– Так вот, имей в виду, что Олег связан с Валько, а Валько ищет связи с большевистским подпольем… Ты расскажи это тому товарищу. И заодно нашу просьбу передай. Скажи, что мы за Олега ручаемся…

Так судьба судила Володе явиться в Центральные мастерские еще раньше, чем он обещал Лютикову.

А пока Володя отсутствовал, Ваня отрядил Толю "Гром гремит" разузнать сторонкой, живут ли у Кошевого немцы и можно ли проникнуть к нему.

Подойдя к домику Кошевых со стороны Садовой улицы, "Гром гремит" увидел, как из домика, возле которого стоял немецкий часовой, в слезах выбежала красивая, с пушистыми черными волосами, босая женщина в поношенном платье и скрылась в дровяном сарайчике, откуда послышались ее плач и звуки мужского голоса, успокаивавшего ее. Худая загорелая старуха выскочила в сени с ведром в жилистой руке, зачерпнула воды прямо из кадки и быстро ушла обратно в горницы. В доме происходила какая-то суета, слышался молодой недовольный барственный голос немца и словно бы извиняющиеся голоса женщин. Толя не мог больше задерживаться, чтобы не обратить на себя внимания, и, обогнув возле парка весь этот квартал, подошел к домику со стороны улицы, параллельной Садовой. Но отсюда ему уже ничего не было видно и слышно. Воспользовавшись тем, что в соседнем дворе, как и во дворе Кошевых, были калитки на обе улицы, Толя прошел огородом этого соседнего двора и с минуту постоял у задней стенки сарайчика, выходящей на огород.

В сарайчике слышны были теперь три женских голоса и один мужской. Молодой женский голос плача говорил:

– Хоть убьют, не вернусь до дому!..

А мужской хмуро уговаривал:

– Ото дело! А Олега куда? А ребенок?..

"Продажная тварь!.. За пол-литра прованского! Продажная тварь!.. Ты еще обо мне услышишь, да, ты услышишь обо мне, ты пожалеешь обо мне!" – говорил в это время Олег, возвращавшийся от Лены Позднышевой, терзаясь вспышками ревности и муками самолюбия. Солнце, склонявшееся к вечеру, красное, жаркое, било ему в глаза, и в красных кругах, нанизывавшихся один на другой, наплывали снова и снова тонкое смуглое личико Лены, и это тяжелое, темного рисунка, платье на ней, и серые немцы у пианино. Он все повторял: "Продажная тварь!.. Продажная тварь!.." И задыхался от горя, почти детского.

Он застал в сарае Марину. Она сидела, закрыв лицо руками, склонив голову, окутанную облаком пушистых черных волос. Родные обступили ее.

Длинноногий адъютант в отсутствие генерала задумал освежиться холодным обтиранием и приказал Марине принести в комнату таз и ведро воды. Когда Марина с тазом и ведром воды отворила дверь в столовую, адъютант стоял перед ней совершенно голый. Он был длинный, белый "як глиста", плача рассказывала Марина. Он стоял в дальнем углу возле дивана, и Марина не сразу заметила его. Вдруг он оказался почти рядом с ней. Он смотрел на нее с любопытством, презрительно и нагло. И ею овладели такой испуг и отвращение, что она выронила таз и ведро с водою. Ведро опрокинулось, и вода разлилась по полу. А Марина убежала в сарай.

Все ожидали теперь последствий неосторожного поступка Марины.

– Ну что ты плачешь? – грубо сказал Олег. – Ты думаешь, он хотел что-нибудь сделать с тобой? Будь он здесь главный, он бы не пощадил тебя. Еще и денщика позвал бы на помощь. А тут он действительно просто хотел умыться. А тебя встретил голым, потому что ему даже в голову не пришло, что тебя можно стесняться! Ведь мы же для этих скотов хуже дикарей. Еще скажи спасибо, что они не мочатся и не испражняются на наших глазах, как это делают эсэсовские солдаты и офицеры на постое! Они мочатся и испражняются при наших людях и считают это в порядке вещей. У, как я раскусил эту чванливую, грязную фашистскую породу, – нет, они не скоты, они хуже, они – выродки! – с ожесточением говорил он. – И то, что ты плачешь и что все мы здесь столпились, – ах, какое событие! – это обидно и унизительно! Мы должны презирать этих выродков, если мы не можем пока их бить и уничтожать, да, да, презирать, а не унижаться до плача, до бабьих пересудов! Они еще свое получат! – говорил Олег.

Раздраженный, он вышел из сарая. И как же отвратительно показалось ему снова и снова видеть эти голые палисадники, всю улицу от парка до переезда, точно обнаженную, и немецких солдат на ней.

Елена Николаевна вышла вслед за ним.

– Я взволновалась, так долго не было тебя. Что Леночка? – спросила она, внимательно и испытующе глядя в сумрачное лицо сына.

У Олега дрогнули губы, как у большого ребенка.

– Продажная тварь! Никогда больше не говори мне о ней…

И, как это всегда бывало, он, незаметно для себя, рассказал матери все – и то, что он увидел на квартире у Лены, и как он поступил.

– А что же, в самом деле!.. – воскликнул он.

– Ты не жалей о ней, – мягко сказала мать. – Ты потому так волнуешься, что ты о ней жалеешь, а ты не жалей. Если она могла так поступить – значит, она всегда была не такая, как… мы думали. – Она хотела сказать: "как ты думал", но решила сказать: "как мы думали". – Но это говорит дурно о ней, а не о нас.

Большая степная луна по-летнему низко висела на юге. Николай Николаевич и Олег не ложились и молча сидели в сарае у распахнутой дверцы, глядя в небо.

Олег расширенными глазами смотрел на эту висевшую в синем вечернем небе полную луну, окруженную точно заревом, отсвет которого падал на немецкого часового у крыльца и на листья тыкв в огороде, – Олег смотрел на луну и точно видел ее впервые. Он привык к жизни в маленьком степном городе, где все было открыто и все было известно, что происходит на земле и на небе. И вот все уже шло мимо него: и как народился месяц молодик, и как развивался, и как взошла наконец эта полная луна на синее-синее небо. И кто знает, вернется ли когда-нибудь в жизни эта счастливая пора беззаветного, полного слияния со всем, что происходит в мире простого, доброго и чудесного?

Генерал барон фон Венцель и адъютант, хрустя мундирами, молча прошли в дом. Все спало вокруг. Только часовой ходил возле дома. Николай Николаевич посидел и тоже лег спать. А Олег с расширенными детскими глазами все сидел у распахнутой дверцы, весь облитый лунным сиянием.

Вдруг позади себя, за дощатой стенкой сарая, выходившей на соседний двор, он услышал шорох.

– Олег… Ты спишь? Проснись, – шептал кто-то, прижавшись к щели.

Олег в одно мгновение очутился у этой стенки.

– Кто это? – прошептал он.

– Это я… Ваня… У тебя дверца открыта?

– Я не один. И часовой ходит.

– Я тоже не один. Можешь вылезти к нам?

– Могу…

Олег выждал, когда часовой отошел к калитке на другую улицу, и, прижимаясь к стенке, снаружи обошел сарайчик. Обок соседнего огорода, в полыни, на которую падала густая тень от сарайчика, лежали веером на брюхе трое – Ваня Земнухов, Жора Арутюнянц и третий, такой же, как они, долговязый парень, в кепке, затемнявшей его лицо.

– Тьфу, черт! Такая светлая ночь, едва пробрались к тебе! – сказал Жора, сверкнув глазами и зубами. – Володя Осьмухин, из школы Ворошилова. Можешь быть абсолютно уверен в нем, как во мне, – сказал Жора, убежденный в том, что дает наивысшую аттестацию, какую только можно дать товарищу.

Олег лег между ним и Ваней.

– Признаться, совсем не ждал тебя в этот запретный час, – шепнул Олег Ване с широкой улыбкой.

– Если их правила соблюдать, с тоски сдохнешь, – сказал Ваня с усмешкой.

– А, ты ж мой хлопчик гарный! – засмеялся Кошевой и большой своей рукой обнял Ваню за плечи. – Устроил их? – шепнул он Ване в самое ухо.

– Смогу я до света посидеть в твоем сарае? – спросил Ваня. – Я ведь еще дома не был, у нас, оказывается, немцы стоят…

– Я же тебе сказал, что можно у нас ночевать! – возмущенно сказал Жора.

– До вас больно далеко… Это для тебя с Володей ночь светлая, а я погибну навеки в каком-нибудь сыром шурфе!

Олег понял, что Ваня хочет поговорить с ним наедине.

– До света можно, – сказал он, пожимая Ване плечо.

– У нас новость исключительная, – чуть слышно, шепотом сказал Ваня. – Володя установил связь с одним подпольщиком и уже получил задание… Да ты сам расскажи.

Ничто так не возбудило бы деятельной натуры Олега, как это неожиданное появление ребят ночью и особенно то, что рассказал ему Володя Осьмухин. На мгновение ему показалось даже, что это не кто иной, как Валько, мог дать Осьмухину такое задание. И Олег, почти припав лицом к лицу Володи и глядя в его узкие темные глаза, стал допытываться:

– Как ты нашел его? Кто он?

– Называть его я не имею права, – немного смутившись, сказал Володя. – Тебе известно расположение немцев в парке?

– Нет…

– Мы с Жорой хотим сейчас разведку сделать, да вдвоем, конечно, трудно. Толя Орлов просился, да больно кашляет, – усмехнулся Володя.

Олег некоторое время молча смотрел мимо него.

– А я бы не советовал делать это сегодня, – сказал он. – Всех, кто подходит к парку, видно, а что делается в парке, не видно. Проще все это проделать днем, без всяких фокусов.

Парк был огорожен сквозным забором, и по всем четырем направлениям к парку прилегали улицы. И Олег, с присущей ему практической сметкой, предложил завтра же направить по каждой улице в разное время по одному пешеходу, на обязанности которого будет только запомнить расположение крайних к улице зениток, блиндажей и автомашин.

То возбуждение деятельности, с которым ребята пришли к Олегу, несколько упало. Но нельзя было не согласиться с простыми доводами Олега.

Случалось ли тебе, читатель, плутать в глухом лесу в ночи, или одинокому попасть на чужбину, или встретить опасность один на один, или впасть в беду, такую, что даже близкие люди отвернулись от тебя, или в поисках нового, не известного людям, долго жить непонятым и непризнанным всеми? Если случалась тебе одна из этих бед или трудностей жизни, ты поймешь, какая светлая мужественная радость, какое невыразимое сердечное чувство благодарности, какой прилив сил необоримых охватывают душу человека, когда он встретит друга, чье слово, чья верность, чье мужество и преданность остались неизменными! Ты уже не один на свете, с тобою рядом бьется сердце человека!.. Именно этот светлый поток чувств, их высокое стеснение в груди испытал Олег, когда, оставшись наедине с Ваней, при свете степной луны, передвинувшейся по небу, увидел спокойное, насмешливое, вдохновенное лицо друга с этими близорукими глазами, светившимися добротой и силой.

– Ваня! – Олег обхватил его большими руками, и прижал к груди, и засмеялся тихим, счастливым смехом. – Наконец-то я вижу тебя! Что ты так долго? Я изныл б-без тебя! Ах ты, ч-черт этакий! – говорил Олег, заикаясь и снова прижимая его к груди.

– Пусти, ты ребра мне поломал, – я ведь не девушка, – тихо смеялся Ваня, освобождаясь от его объятий.

– Не думал я, что она т-тебя на цепку возьмет! – лукаво говорил Олег.

– Как тебе не совестно, право, – смутился Ваня.

– Разве я мог после всего, что случилось, покинуть их, не устроив, не убедившись, что им не угрожает опасность? А потом ведь это необыкновенная девушка. Какой душевной ясности, какой широты взглядов! – с увлечением говорил Ваня.

Действительно, за те несколько дней, что Ваня провел в Нижне-Александровском, он успел изложить Клаве все, что он продумал, прочувствовал и написал в стихах за девятнадцать лет своей жизни. И Клава, очень добрая девушка, влюбленная в Ваню, молча и терпеливо слушала его. И, когда он что-нибудь спрашивал, она охотно кивала головой, во всем соглашаясь с ним. Не было ничего удивительного в том, что чем больше Ваня проводил времени с Клавой, тем более широкими казались ему ее взгляды.

– Вижу, вижу, т-ты пленен! – заикаясь, говорил Олег, глядя на друга смеющимися глазами. – Ты не серчай, – вдруг серьезно сказал он, заметив, что этот тон его неприятен Ване, – я ведь так, озорую, а я рад твоему счастью. Да, я рад, – сказал Олег с чувством, и на лбу его собрались продольные морщины, и он несколько мгновений смотрел мимо Вани.

– Скажи откровенно, это не Валько дал задание Осьмухину? – спросил он через некоторое время.

– Нет. Этот человек просил Володю узнать через тебя, как найти Валько. Я из-за этого, собственно, и остался у тебя.

– В том-то и беда, что я не знаю. Я боюсь за него, – сказал Олег. – Давай, однако, пробираться в сарай…

Они прикрыли за собой дверцу и, не раздеваясь, пристроились оба на узком топчане и долго еще шептались в темноте. Казалось, нет неподалеку от них немецкого часового и нет вокруг никаких немцев. В который уже раз они говорили:

– Ну, хватит, хватит, надо трошки поспать…

И снова начинали шептаться.

Олег проснулся оттого, что дядя Коля будил его. Земнухова уже не было.

– Ты что ж одетым спишь? – спросил дядя Коля с чуть заметной усмешкой в глазах и губах.

– Сон свалил богатыря… – отшучивался Олег потягиваясь.

– То-то, богатыря! Слышал я все ваше заседание в бурьяне под сараем. И что вы с Земнуховым трепали…

– Т-ты слышал? – Олег с заспанно-растерянным выражением лица сел на топчане. – Что ж ты нам сигнала не подал, что не спишь?

– Чтоб не мешать…

– Не ждал я от тебя!

– Ты еще многого от меня не ждешь, – говорил Николай Николаевич своим медлительным голосом. – Знаешь ли ты, например, что у меня есть радиоприемник, прямо под немцами, под половицей?

Олег до того растерялся, что лицо его приняло глупое выражение.

– К-как? Ты в свое время не сдал его?

– Не сдал.

– Выходит, утаил от советской власти?

– Утаил.

– Ну, Коля, д-действительно… Не знал я, что ты такой лукавец, – сказал Олег, не зная, то ли смеяться, то ли обижаться.

– Во-первых, этим приемником меня премировали за хорошую работу, – говорил дядя Коля, – во-вторых, он заграничный, семиламповый…

– Их же обещали вернуть!

– Обещали. И теперь он был бы у немцев, а он – у нас под половицей. И я, когда ночью слушал тебя, понял, что он очень нам пригодится. Выходит, я кругом прав, – без улыбки говорил дядя Коля.

– Все ж таки молодец ты, дядя Коля! Давай умоемся да сгоняем партию в шахматы до завтрака… Власть у нас немецкая, и работать нам все равно не на кого! – в отличном настроении сказал Олег.

И в это время оба они услышали, как девичий звонкий голос громко, на весь двор спросил:

– Послушай-ка ты, балда, Олег Кошевой не в этом доме живет?

– Was sagst du? Ich verstehe nicht 1, – отвечал часовой у крыльца.

– Видала ты, Ниночка, такого обалдуя? Ни черта по-русски не понимает. Тогда пропусти нас или позови какого-нибудь настоящего русского человека, – говорил звонкий девичий голос.

Дядя Коля и Олег, переглянувшись, высунули из сарая головы.

Перед немецким часовым, немного даже растерявшимся, у самого крыльца стояли две девушки. Та из них, что разговаривала с часовым, была такой яркой внешности, что и Олег и Николай Николаевич обратили внимание прежде всего на нее. Это впечатление яркости шло от ее необыкновенно броского, пестрого платья: по небесно-голубому крепдешину густо запущены были какие-то красные вишенки, зеленые горошки и еще блестки чего-то желтого и лилового. Утреннее солнце блестело в ее волосах, уложенных спереди золотистым валом и ниспадавших на шею и плечи тонкими и, должно быть, тщательно продуманными между двух зеркал кудрями. А яркое платье так ловко обхватывало ее талию и так легко, воздушно облегало ее стройные полные ноги в телесного цвета чулках и в кремовых изящных туфельках на высоких каблуках, что от всей девушки исходило ощущение чего-то необыкновенно естественного, подвижного, легкого, воздушного.

В тот момент, когда Олег и дядя Коля выглянули из сарайчика, девушка сделала попытку взойти на крыльцо, а часовой, стоявший сбоку крыльца с автоматом на одной руке, другой рукой преградил ей путь.

Девушка, нисколько не смутившись, небрежно хлопнула своей маленькой белой ручкой по грязной руке часового, быстро взошла на крыльцо и, обернувшись к подруге, сказала…

– Ниночка, иди, иди…

Подруга заколебалась. Часовой вскочил на крыльцо и, расставив обе руки, загородил девушке дверь. Автомат на ремне свисал с его толстой шеи. На небритом лице немца застыла улыбка самодовольно-глупая, оттого что он выполнял свой долг, и заискивающая, оттого что он понимал, что только девушка, имеющая право, может так обращаться с ним.

– Я – Кошевой, идите сюда, – сказал Олег и вышел из сарайчика.

Девушка резко обернула голову в его сторону, одно мгновение смотрела на него прищуренными голубыми глазами и почти в то же мгновение, стуча своими кремовыми каблучками, сбежала с крыльца.

Олег поджидал ее, большой, с опущенными руками, глядя ей навстречу с наивно-вопросительным, добрым выражением, будто говорил: "Вот я и есть Олег Кошевой… Только объясните мне, зачем я вам нужен: если для доброго, то пожалуйста, а если для злого, то зачем же вы меня выбрали?.." Девушка подошла к нему и некоторое время смотрела на него так, будто сличала с фотографией. Другая девушка, на которую Олег все еще не обращал внимания, подошла вслед за подругой и остановилась в сторонке.

– Правильно: Олег… – точно для самой себя, с удовлетворением подтвердила первая девушка. – Нам бы поговорить наедине, – и она чуть подмигнула Олегу голубым глазом.

Олег, заволновавшись и смутившись, пропустил обеих девушек в сарай. Девушка в ярком платье внимательно посмотрела на дядю Колю прищуренными глазами и с удивленно-вопросительным выражением перевела их на Олега.

– Можете говорить при нем так же, как и при мне, – сказал Олег.

– Нет, у нас дело любовное, правда, Ниночка? – обернувшись к подруге, с легкой усмешкой сказала она.

Олег и дядя Коля тоже посмотрели на другую девушку. Лицо у нее было крупных черт, сильно прокаленное на солнце; руки, обнаженные до локтя, смуглые до черноты, были крупные, красивые; темные волосы необыкновенной гущины, тяжелыми завитками, как бы вылитыми из бронзы, обрамляли ее лицо, спускались на круглые сильные плечи. И в широком лице ее было одновременно выражение необычайной простоты – где-то в полных губах, в мягком подбородке, в смягченных линиях носа, очень простоватого, – и выражение силы, вызова, страсти, полета, – где-то в надбровных буграх лба, в раскрылии бровей, в глазах, широких, карих, с прямым, отважным взглядом.

Глаза Олега невольно задержались на этой девушке, – в дальнейшем разговоре он все время чувствовал ее присутствие и стал заикаться.

Выждав, когда шаги дяди Коли отдалились по двору, девушка с голубыми глазами приблизила лицо свое к Олегу и сказала:

– Я – от дяди Андрея…

– Смело вы… К-как вы часового-то! – помолчав, сказал Олег с улыбкой.

– Ничего, холуй любит, когда его бьют!.. – Она засмеялась.

– А к-кто вы будете?

– Любка, – сказала девушка в ярком душистом крепдешине.

__________

           1 Что ты говоришь? Я не понимаю (нем.)

 

Категория: Роман Фадеева "Молодая гвардия" | Добавил: lyudmila_tolstay
Просмотров: 32 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]