Вторник, 21.11.2017, 16:32
Приветствую Вас, Гость
Главная » Файлы » Молодая гвардия » Роман Фадеева "Молодая гвардия"

Глава девятнадцатая
12.11.2017, 17:56

Глава девятнадцатая 

Самое удивительное было то, как они быстро договорились. 
- Что ж ты, девушка, читаешь? В Краснодон идут немцы! Разве не слышишь, 
как машины ревут с Верхнедуванной? - стоя у ног ее, с трудом сдерживая 
дыхание, говорил Сережка. 
Валя все с тем же удивленным, спокойным и радостным выражением молча 
смотрела на него. 
- Куда ты бежал? - спросила она. 
На мгновение он смешался. Но нет, не могло быть, чтобы эта девушка была 
плохой девушкой. 
- Хочу на вашу школу забраться, побачить, шо воно буде... 
- А как ты заберешься? Разве ты бывал в нашей школе? 
Сережка сказал, что он был в их школе один раз года два назад, на 
литературном вечере. 
- Да уж как-нибудь заберусь, - сказал он с усмешкой. 
- Но ведь немцы могут в первую очередь занять школу? - сказала Валя. 
- Увижу, что они идут, да прямо в парк, - отвечал Сережка. 
- Ты знаешь, лучше всего смотреть с чердака, оттуда все видно, а нас не 
увидят, - сказала Валя и села на своем пледе и быстро оправила косы и 
блузку. - Я знаю, как туда попасть, я тебе все покажу. 
Сережка вдруг проявил некоторую нерешительность. 
- Видишь, какое дело, - сказал он, - если немцы сунутся в школу, 
придется прыгать со второго этажа. 
- Что ж поделаешь, - отвечала Валя. 
- А сможешь? 
- Спрашиваешь... 
Сережка посмотрел на ее загорелые крепкие ноги, покрытые золотистым 
пушком. Теплая волна прошла у него по сердцу. Ну, конечно, эта девушка могла 
спрыгнуть со второго этажа! 
И вот они уже вдвоем бежали к школе через парк. 
Большая двухэтажная школа из красного кирпича, с светлыми классами, с 
большим гимнастическим залом, была расположена у главных ворот парка, против 
здания треста "Краснодонуголь". Школа была пуста и закрыта на ключ. Но, 
исходя из благородных целей, какие они преследовали, Сережка не посчитал для 
себя зазорным, наломав пук ветвей, с их помощью выдавить одно из окон в 
первом этаже, выходящее в глубину парка. 
Сердца их благоговейно замерли, когда они, на цыпочках ступая по 
половицам, прошли через один из классов в нижний коридор. Тишина стояла во 
всем этом просторном здании, малейший шорох, стук гулко отзывались вокруг. 
За эти несколько дней многое сместилось на земле, и многие здания, как и 
люди, потеряли прежнее свое звание и назначение и еще не обрели нового. Но 
все-таки это была школа, в которой учили детей, школа, в которой Валя 
провела много светлых дней своей жизни. 
Они увидели дверь с дощечкой, на которой написано было: "Учительская", 
дверь с дощечкой: "Директор", двери с дощечками: "Кабинет врача", 
"Физический кабинет", "Химический кабинет", "Библиотека". Да, это была 
школа, здесь взрослые люди, учителя, учили детей знанию и тому, как надо 
жить на свете. 
И от этих пустых классов с голыми партами, помещений, еще хранивших 
специфический школьный запах, вдруг повеяло и на Сережку и на Валю тем 
миром, в котором они росли, который был неотъемлем от них и который теперь 
ушел, казалось, навсегда. Этот мир казался когда-то таким обыденным, 
заурядным, даже скучным. И вдруг он встал перед ними такой неповторимо 
чудесный, вольный, полный откровенных, прямых и чистых отношений между теми, 
кто учил и кто учился. Где они теперь, и те и другие, куда развеяла их 
судьба? И сердца и Сережки и Вали на мгновение распахнулись, полные такой 
любви к этому ушедшему миру и смутного благоговения перед высокой святостью 
этого мира, который они в свое время не умели ценить. 
Они оба испытывали одни и те же чувства и без слов понимали это, и за 
эти несколько минут они необыкновенно сблизились друг с другом. 
Узкой внутренней лестницей Валя вывела Сережку на второй этаж и еще 
выше, к маленьким дверям, ведущим на чердак. Двери были закрыты, но это не 
обескуражило Сережку. Пошарив в кармане брюк, он достал складной ножик, 
сервированный многими другими полезными предметами, среди которых была и 
отвертка. Вывернув винтики, он снял ручку двери так, что замочная скважина 
предстала перед ним обнаженная. 
- Классно работаешь, сразу видно, что профессиональный взломщик, - 
усмехнулась Валя. 
- На свете кроме взломщиков есть еще слесаря, - сказал Сережка и, 
обернувшись к Вале, улыбнулся ей. 
Поковыряв в скважине долотцом, он открыл дверь, и на них пахнуло жаром 
от накалившейся на солнце железной крыши, запахом нагретой чердачной земли, 
пыли и паутины. 
Пригибаясь, чтобы не задеть головой балок, они пробрались к одному из 
чердачных окон, сильно запыленному, и, не вытерев окна, чтобы их нельзя было 
увидеть с улицы, прижались лицами к стеклу, едва не касаясь друг друга 
щеками. 
Из окна им видна была вся Садовая улица, упиравшаяся в ворота парка, 
особенно та сторона ее, где стояли стандартные дома работников обкома 
партии. Прямо перед их глазами на углу улицы видно было двухэтажное здание 
треста "Краснодонуголь". 
С того момента, как Сережка покинул Верхнедуванную рощу, и до того 
момента, как они вместе с Валей прижали свои лица к пыльному чердачному 
стеклу, прошло довольно много времени: немецкие части успели войти в город, 
по всей Садовой улице теснились машины, и там и здесь видны были немецкие 
солдаты. 
"Немцы... Вот они какие, немцы! Немцы у нас в Краснодоне", - думала 
Валя, и у нее колотилось сердце, и грудь ее вздымалась от волнения. 
А Сережку занимала больше внешняя, практическая сторона дела; острые 
глаза его схватывали все, что попадало в поле их зрения из окна на чердаке, 
и Сережка, сам того не замечая, запоминал каждую мелочь. 
Не более десяти метров отделяли здание школы от здания треста. Здание 
треста было пониже здания школы. Сережка видел перед собой железную крышу, 
внутренность комнат второго этажа и ближайшую к окнам часть пола в первом 
этаже. Кроме Садовой улицы Сережка видел и другие улицы, в иных местах 
загороженные от него домами. Он видел дворы и зады владений, в которых 
хозяйничали немецкие солдаты. Постепенно он вовлек и Валю в круг своих 
наблюдений. 
- Кусты, кусты рубят... Смотри, даже подсолнухи, - говорил он. - А 
здесь, в тресте, у них, видно, штаб будет, видишь, как хозяйничают... 
Немецкие офицеры и солдаты - делопроизводители, писаря - хозяйственно 
размещались в обоих этажах треста. Немцы были веселы. Они растворили все 
окна в тресте, рассматривали помещения, доставшиеся им, рылись в ящиках 
столов, курили, выбрасывая окурки на пустынную улочку, отделявшую здание 
треста от здания школы. Через некоторое время в комнатах появились русские 
женщины, молодые и пожилые. Женщины были с ведрами и тряпками. Подоткнув 
подолы, женщины стали мыть полы. Аккуратные, чистенькие немецкие писаря 
острили на их счет. 
Все это происходило так близко от Вали и Сережки, что какая-то еще не 
вполне осознанная мысль, жестокая, мучительная и в то же время доставлявшая 
наслаждение ему, вдруг застучала в Сережкином сердце. Он даже обратил 
внимание на то, что оконца на чердаке легко вынимаются. Они были в легких 
рамах и держались в своих косячках на тонких, косо прибитых гвоздиках. 
Сережка и Валя сидели на чердаке так долго, что могли уже разговаривать 
и о посторонних предметах. 
- Ты Степку Сафонова после того не видала? - спрашивал Сережка. 
- Нет. 
"Значит, она просто не успела ничего сказать ему", - с удовлетворением 
подумал Сережка. 
- Он еще придет, он парень свой, - сказал Сережка. - Как ты думаешь 
жить дальше? - спрашивал он. Валя самолюбиво повела плечом. 
- Кто же может это сказать теперь? Никто же не знает, как это все 
будет. 
- Это верно, - сказал Сережка. - К тебе можно будет зайти как-нибудь? 
Родители не заругаются? 
- Родители!.. Заходи завтра, если хочешь. Я и Степу позову. 
- Как зовут тебя? 
- Валя Борц. 
В это время до их слуха донеслись длинные очереди из автоматов, а потом 
еще несколько коротких - где-то там, в Верхнедуванной роще. 
- Стреляют. Слышишь? - спросила Валя. 
- Пока мы тут сидим, в городе, может, невесть что происходит, - 
серьезно сказал Сережка. - Может, немцы и на вашей и на нашей квартире уже 
расположились, как дома. 
Только теперь Валя вспомнила, при каких обстоятельствах она ушла из 
дому, и подумала о том, что, может быть, Сережка прав и мать и отец 
волнуются за нее. Из самолюбия она не решилась сказать первая, что ей пора 
уходить, но Сережка никогда не заботился о том, что могут о нем подумать. 
- Пора по домам, - сказал он. 
И они тем же путем выбрались из школы. 
Некоторое время они еще постояли у забора, у садика. После совместного 
сидения на чердаке они чувствовали себя несколько смущенно. 
- Так я зайду к тебе завтра, - сказал Сережка. 

А дома Сережка узнал то, что он рассказал потом ночью Володе Осьмухину: 
об увозе раненых, оставшихся в больнице, и о гибели врача Федора Федоровича, 
Это произошло на глазах сестры Нади, она и рассказала Сережке, как это 
случилось. 
К больнице подъехали две легковые и несколько грузовых машин с 
эсэсовцами, и Наталье Алексеевне, которая встретила их на улице, предложено 
было в течение получаса очистить помещение. Наталья Алексеевна сразу отдала 
распоряжение всем, кто может двигаться, переходить в детскую больницу, но 
все же стала просить об удлинении срока переселения, ссылаясь на то, что у 
нее много лежачих больных и нет транспорта. 
Офицеры уже садились в машины. 
- Фенбонг! Что хочет эта женщина? - сказал старший из офицеров большому 
рыхлому унтеру с золотыми зубами в в очках в светлой роговой оправе. И 
легковые машины отбыли. 
Очки в светлой роговой оправе придавали эсэсовскому унтеру вид если не 
ученый, то, во всяком случае, интеллигентный. Но, когда Наталья Алексеевна 
обратилась к нему со своей просьбой и даже попыталась заговорить с ним 
по-немецки, взгляд унтера сквозь очки прошел как бы мимо Натальи Алексеевны. 
Бабьим голосом унтер позвал солдат, и они стали выбрасывать больных во двор, 
не дожидаясь, пока истекут обещанные полчаса. 
Они вытаскивали больных на матрацах или просто взяв под мышки и швыряли 
на газон во дворе. И тут обнаружилось, что в госпитале находятся раненые. 
Федор Федорович, сказавшийся врачом больницы, пытался было объяснить, 
что это тяжелораненые, которые уже никогда не будут воевать и оставлены на 
гражданское попечение. Но унтер сказал, что если они военные люди, то они 
считаются военнопленными и их немедленно направят куда следует. И раненых 
стали срывать с постелей в одном нижнем белье и швырять в грузовик одного на 
другого, как попало. 
Зная вспыльчивый характер Федора Федоровича, Наталья Алексеевна просила 
его уйти, но он не уходил, а все стоял в коридоре, в простенке между окон. 
Его загорелое лицо темного блеска стало серым. Он все перебирал губами 
остаток "козьей ножки", и у него дрожало колено так, что он иногда нагибался 
и потирал его рукою. Наталья Алексеевна боялась отойти от него и просила 
Надю тоже не уходить, пока все не будет кончено. Наде было жалко и страшно 
смотреть, как полураздетых раненых в окровавленных бинтах тащили по 
коридору, иногда просто волочили по полу. Она боялась плакать, а слезы сами 
собой катились из глаз ее, но все-таки она не уходила, потому что еще больше 
она боялась за Федора Федоровича. Двое немецких солдат тащили раненого, которому две недели тому назад 
Федор Федорович удалил разорванную осколком мины почку. Раненому было уже 
значительно лучше в последние дни, и Федор Федорович очень гордился этой 
операцией. Солдаты тащили раненого по коридору, и в это время унтер Фенбонг 
окликнул одного из них. Солдат бросил раненого, которого он держал за ноги, 
и убежал в палату, где находился унтер, а второй солдат потащил раненого 
волоком по полу. 
Федор Федорович внезапно отделился от стены, и никто не успел уследить, 
как он уже был возле солдата, тащившего раненого. Этот раненый, как и 
большинство из них, несмотря на муки, какие он испытывал, не стонал, но, 
когда он увидел Федора Федоровича, он сказал: 
- Видал, Федор, Федорович, что делают? Разве это люди? 
И заплакал. 
Федор Федорович что-то сказал солдату по-немецки. Наверно, он сказал, 
что так, мол, нельзя. И наверно, сказал: дай, мол, я помогу. Но немецкий 
солдат засмеялся и потащил раненого дальше. В это время унтер Фенбонг вышел 
из палаты, и Федор Федорович пошел прямо на него. Федор Федорович вовсе 
побелел, и всего его трясло. Он почти надвинулся на унтера и что-то резко 
сказал ему. Унтер в черном мундире, собравшемся складками на его большом 
рыхлом теле, с блестящим металлическим значком на груди, изображавшим череп 
и кости, захрипел на Федора Федоровича и ткнул его револьвером в лицо. Федор 
Федорович отшатнулся и еще что-то сказал ему - наверно, очень обидное. Тогда 
унтер, страшно выпучив глаза под очками, выстрелил Федору Федоровичу прямо 
между глаз. Надя видела, как у него между глав точно провалилось, хлынула 
кровь, и Федор Федорович упал. А Наталья Алексеевна и Надя выбежали из 
больницы, и Надя сама уже не помнила, как она очутилась дома. 
Надя сидела в косынке и халате, как она прибежала из больницы, и снова 
и снова начинала рассказывать. Она не плакала, лицо у нее было белое, а 
маленькие скулы горели пламенем, и блестящие глаза ее не видели тех, кому 
она рассказывала. 
- Слыхал, шлендра? - яростно кашлял отец на Сережку. - Ей-богу, возьму 
да выдеру кнутом. Немцы в городе, а он шлендрает где ни попало. Мало мать в 
могилу не свел. 
Мать заплакала. 
- Я ж извелась за тобой. Думаю, убили. 
- Убили! - вдруг зло сказал Сережка. - Меня не убили. А раненых убили. 
В Верхнедуванной роще. Я сам слышал... 
Он прошел в горницу и кинулся на кровать в подушку. Мстительное чувство 
сотрясало все его тело. Сережке трудно было дышать. То, что так томило и 
мучило его на чердаке школы, теперь нашло выход. "Обождите, пусть только 
стемнеет!" - думал Сережка, корчась на постели. Никакая сила уже не могла 
удержать его от того, что он задумал. 
Спать легли рано, не зажигая света, но все были так возбуждены, что 
никто не спал. Не было никакой возможности уйти незаметно, - он вышел 
открыто, будто идет на двор, и шмыгнул в огород. Руками он раскопал одну из 
ямок, где спрятаны были бутылки с горючей смесью, - ночью опасно было копать 
лопатой. Он слышал, как звякнула дверь, из хаты вышла сестра Надя и тихо 
позвала его несколько раз: 
- Сережа... Сережа... 
Она подождала немного, позвала еще раз, и дверь снова звякнула - сестра 
ушла. 
Он сунул по бутылке в карманы штанов и одну за пазуху и во тьме 
июльской душной ночи, обходя "шанхайчиками" центр города, снова пробрался в 
парк. 
В парке было тихо, пустынно. Но особенно тихо было в здании школы, куда 
он проник через окно, выдавленное днем. В здании школы было так тихо, что 
каждый его шаг, казалось, слышен был не только в здании, но и во всем 
городе. В высокие проемы окон на лестнице вливался снаружи какой-то смутный 
свет. И, когда фигура Сережки возникла на фоне одного из этих окон, ему 
показалось, что кто-то затаившийся в углу во тьме теперь увидит и схватит 
его. Но он пересилил страх и вскоре очутился на своем наблюдательном пункте 
на чердаке. Некоторое время он посидел у оконца, сквозь которое теперь, ничего не 
было видно, посидел просто для того, чтобы перевести дух. Потом он нащупал 
пальцами гвоздики, которые держали раму окна, отогнул их и тихо вынул раму. 
Свежий воздух пахнул на него, на чердаке все еще было душно. После темноты 
школы и особенно этого чердака он уже мог различать то, что происходило 
перед ним на улице. Он слышал движение машин по городу и видел движущиеся, 
приглушенные огни их фар. Непрерывное движение частей от Верхнедуванной 
продолжалось и ночью. Там, на всем протяжении дороги, видны были светящиеся 
в ночи фары. Некоторые машины двигались на полный свет, он вдруг вырывался 
из-за холма ввысь, как свет прожектора, далеко прорезая ночное небо или 
освещая часть степи или деревья в роще с вывернутой белой изнанкой листьев. 
У главного входа в здание треста шла военная ночная жизнь. Подъезжали 
машины, мотоциклетки. Все время входили и выходили офицеры и солдаты, бряцая 
оружием и шпорами, слышался чуждый, резкий говор. Но окна в здании треста 
были затемнены. 
Все чувства Сережки были так напряжены и так направлены в одну цель, 
что это новое, непредвиденное обстоятельство - то, что окна были затемнены, 
- не изменило его решения. Так он просидел возле этого оконца часа два, не 
меньше. Все уже стихло в городе. Движение возле здания тоже прекратилось, но 
внутри него еще не спали, - Сережка видел это по полоскам света, 
выбивавшегося из-за краев черной бумаги. Но вот в двух окнах второго этажа 
свет потух, и кто-то изнутри отворил одно окно, потом другое. Невидимый, он 
стоял в темноте комнаты у окна, - Сережка чувствовал это. Потух свет и в 
некоторых окнах первого этажа, и эти окна тоже распахнулись. 
- Wer ist da? - раздался начальственный голос из окна второго этажа, и 
Сережка смутно различил силуэт фигуры, перегнувшейся через подоконник. - Кто 
там? - снова спросил этот голос. 
- Лейтенант Мейер, Herr Oberst, - ответил юношеский голос снизу. 
- Я не советовал бы вам открывать окна в нижнем этаже, - сказал голос 
наверху. 
- Ужасная духота, Herr Oberst. Конечно, если вы запрещаете... 
- Нет, я совсем не хочу, чтобы вы превратились в духовую говядину. Sie 
brauchen nicht zum Schmorbraten werden, - смеясь, сказал этот начальственный 
голос наверху. 
Сережка, не понимая, с бьющимся сердцем прислушивался к немецкой речи. 
В окнах гасили свет, подымали шторы, и окна открывались одно за другим. 
Иногда из них доносились обрывки разговора, кто-то насвистывал. Иногда 
кто-нибудь чиркал спичкой, осветив на мгновение лицо, папиросу, пальцы, и 
потом огненная точка папиросы долго еще видна была в глубине комнаты. 
- Какая огромная страна, ей конца нет, da ist ja kein Ende abzusehen, - 
сказал кто-то у окна, обращаясь, должно быть, к приятелю своему в глубине 
комнаты. 
Немцы ложились спать. Все затихло, в здании и в городе. Только со 
стороны Верхнедуванной, прорезая резким светом фар ночное небо, еще 
двигались машины. 
Сережка слышал биение своего сердца, казалось, оно стучит на весь 
чердак. Здесь было все-таки очень душно, Сережка весь вспотел. 
Здание треста с открытыми окнами, погруженное во тьму и сон, смутно 
вырисовывалось перед ним. Он видел зияющие тьмой отверстия окон вверху и 
внизу. Да, это нужно было делать сейчас... Он сделал несколько пробных 
движений рукой, чтобы вымерить возможный размах и хоть приблизительно 
прицелиться. Бутылки, которые он сразу, как пришел сюда, вынул из карманов и из-за 
пазухи, стояли сбоку от него. Он нащупал одну из них, крепко сжал ее за 
горлышко, примерился и с силой пустил в нижнее растворенное окно. 
Ослепительная вспышка озарила все окно и даже часть улочки между зданием 
треста и зданием школы, и в то же мгновение раздался звон стекла и легкий 
взрыв, похожий на то, как будто разбилась электрическая лампочка. Из окна 
вырвалось пламя. В то же мгновение Сережка бросил в это окно вторую бутылку, 
она разорвалась в пламени с сильным звуком. Пламя уже бушевало внутри 
комнаты, горели рамы окна, и языки огня высовывались вверх по стене, едва не 
до второго этажа. Кто-то отчаянно выл и визжал в этой комнате, крики 
раздались по всему зданию. Сережка схватил третью бутылку и пустил ее в окно 
второго этажа напротив. 
Он слышал звук, как она разбилась, и видел вспышку, такую сильную, что 
вся внутренность чердака осветилась, но в это время Сережка был уже далеко 
от окна, он был уже у выхода на черную лестницу. Стремглав пронесся он этой 
черной лестницей, и, не имея уже времени разыскивать в темноте класс, где 
было выдавлено окно, он вбежал в ближайшую комнату, - кажется, это была 
учительская, - быстро распахнул окно, выпрыгнул в парк и, пригибаясь, 
побежал в глубину его. 
С того момента, как он бросил третью бутылку, и до того момента, как он 
осознал, что бежит по парку, он все делал инстинктивно и вряд ли мог бы 
восстановить в памяти, как все это происходило. Но теперь он понял, что надо 
упасть на землю и полежать одно мгновение тихо и прислушаться. 
Слышно было, как мышка шуршит где-то неподалеку от Сережки в траве. С 
того места, где он лежал, он не видел пламени, но оттуда, с улицы, 
доносились крик и беготня. Он вскочил и пробежал еще дальше, на самый край 
парка, к террикону выработанной шахты. 
Он сделал это на случай, если будут оцеплять парк, - отсюда он уже мог 
уйти при всех условиях. 
Теперь он видел огромное, все более распространявшееся по небу зарево, 
отбрасывавшее свой багровый отсвет даже на этот далеко отстоящий от очага 
пожара старинный гигантский террикон и на макушки деревьев парка. Сережка 
чувствовал, что сердце его расширяется и летит. Все тело его содрогалось, он 
едва удерживался, чтобы громко не засмеяться. 
- Вот вам! Зетцен зи зих! Шпрехен зи дейч! Габен зи этвас!.. - повторял 
он с неописуемым торжеством в душе этот набор фраз из школьной немецкой 
грамматики, приходивших ему на память. 
Зарево все разрасталось, окрашивая небо над парком, и даже сюда 
доносилась суматоха, поднявшаяся в центральной части города. Нужно было 
уходить. Сережка почувствовал неодолимое желание снова очутиться в садике, 
где он увидел сегодня эту девушку, Валю Борц, - да, он знал теперь, как ее 
зовут. 
Бесшумно скользя в темноте, он выбрался на зады Деревянной улицы, 
перелез через заборчик в сад и уже собирался калиткой выйти на самую улицу, 
когда до него донесся приглушенный говор людей возле самой калитки. 
Пользуясь тем, что немцы еще не заняли Деревянную улицу, жители, осмелев, 
вышли из домиков посмотреть на пожар. Сережка, обогнув домик с другого края, 
бесшумно перемахнул через забор и подошел к калитке. Там стояла группа 
женщин, освещенная заревом. Среди них он узнал Валю. 
- Что это горит? - спросил он, чтобы дать ей знать о себе. 
- Где-то на Садовой... А может быть, школа, - отвечал взволнованный 
женский голос. 
- Это горит трест, - резким голосом сказала Валя с некоторым даже 
вызовом. - Мама, я пойду спать, - сказала она, притворно зевнула и вошла в 
калитку. 
Сережка двинулся было за нею, но услышал, как каблучки ее простучали по 
ступенькам крыльца и дверь за нею захлопнулась.

Категория: Роман Фадеева "Молодая гвардия" | Добавил: Lajera
Просмотров: 24 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]